Роднина о мифе «лучшего в мире» советского образования: «Мы историю-то по‑настоящему знали?»
Трехкратная олимпийская чемпионка в парном фигурном катании и депутат Госдумы Ирина Роднина критически высказалась о расхожем тезисе, что советская школа якобы была «лучшей в мире». По ее словам, у СССР действительно были сильные стороны в образовательной системе, но идеализировать ее и считать безусловным эталоном неправильно.
По мнению Родниной, утверждение о безоговорочном превосходстве советского образования часто звучит голословно, без реального сравнения с другими странами:
«Когда говорят, что „советское образование – лучшее в мире“, я всегда хочу спросить: а где и с чем мы его всерьез сравнивали? Да, оно было очень хорошим, крепким, особенно в точных науках. Но объявлять его абсолютным лидером во всем – преувеличение».
Она подчеркивает, что система давала мощную подготовку в математике, физике, технических дисциплинах. Однако гуманитарный блок, в первую очередь история, по ее словам, подавался крайне односторонне. Роднина обращает внимание: многие выпускники советской школы, уже будучи взрослыми людьми, начали понимать, насколько фрагментарными были их исторические знания.
Особенно ярко, по оценке Родниной, это проявлялось в курсе истории:
«Мы в СССР что, по-настоящему изучали историю? Мы изучали, по сути, историю своей страны и историю партии. Древность, Средневековье – да, что‑то упоминали, но вскользь. Все было выстроено вокруг КПСС и отечественной истории в нужной тогда интерпретации».
Отдельно она говорит о войнах XX века. Роднина отмечает, что многие до сих пор с трудом ориентируются в событиях Первой мировой:
«Если взять Первую мировую – мы о ней почти ничего не знаем. Нам о ней рассказывали минимально. А теперь спросите у людей моего поколения: кто участвовал, какие фронты были, каковы были масштабы? Ответят единицы».
Такая же проблема, по ее словам, есть и с пониманием Второй мировой войны как глобального конфликта:
«Даже о Второй мировой мы знаем далеко не все. Мы изучали Великую Отечественную войну – с фокусом на период 1941–1945 годов, на нашу роль, на героизм и подвиг. Про начало Второй мировой, про то, что происходило до 1941 года, о войне в Африке, о действиях стран в Азии – кто из нас это по‑настоящему проходил в школе?»
Роднина подчеркивает: в советской школе главным историческим сюжетом был именно отечественный фронт 1941–1945 годов, тогда как общая картина глобальной войны и участие других стран часто оставались за кадром. В результате многие выпускники имели сильное эмоциональное отношение к Великой Отечественной, но слабое представление о мировой истории в целом.
Говоря о современном образовании, Ирина Роднина признает, что российская школа пережила сложный период, особенно в 1990‑е годы. По ее словам, тогда в обществе распространилось отношение к образованию как к чему-то второстепенному:
«Был момент, когда многие решили: образование – не главное. В 90-е идеалом стало „быстрее заработать деньги“. И складывалось впечатление, что диплом и знания необязательны – главное, как-то крутиться. Это, конечно, сильно ударило по престижу обучения».
В то же время она убеждена, что ситуация постепенно меняется:
«Сейчас, на мой взгляд, это во многом удалось переломить. Особенно если смотреть на молодое поколение. За последние десять лет интерес к образованию заметно вырос. Ребята больше думают о профессии, о будущем, о том, что знания – это капитал».
Роднина обращает внимание, что обновить систему образования – не то же самое, что просто объявить о реформах. По ее словам, за лозунгами о модернизации стоит колоссальная практическая работа:
«Нельзя просто в один день сказать: „с завтрашнего дня у нас другое образование“. В этой сфере работает около шести миллионов человек. Попробуйте таких масштабов систему привести к единым стандартам, к высоким требованиям. Это огромная и сложная задача».
Она подчеркивает, что реформа образования включает целый комплекс шагов: от подготовки новых учебников до создания методических материалов и постоянного повышения квалификации педагогов:
«Многим со стороны кажется: пришел в школу, сел за парту, тебя чему‑то научили – и все. На деле это совсем не так. Нужно разработать программы, написать современные учебники, обеспечить школы материалами. А учителя обязаны учиться сами – каждый год, потому что содержание образования меняется буквально на глазах».
По словам Родниной, далеко не в каждой профессии предъявляются такие высокие требования к постоянному обновлению знаний, как в педагогике. Учитель, на ее взгляд, сегодня вынужден быть не только предметником, но и психологом, тьютором, навигатором в информационном потоке, которым окружены дети.
Она также отмечает, что в обществе ощутимо изменилось и само отношение к школе и вузу с материальной точки зрения:
«У нас изменилось отношение к образованию даже на уровне бытовых приоритетов. Сейчас образование входит в тройку главных интересов людей: они думают, где учиться, как учиться, куда отдавать детей, во что вкладывать деньги. Это очень серьезный сдвиг по сравнению с тем, что было 20–30 лет назад».
При этом Роднина не идеализирует и нынешнюю систему. По ее мнению, важно не впадать в крайности: не объявлять советскую школу «совершенной», но и не ругать современную просто по привычке. Она подчеркивает необходимость трезво оценивать и сильные, и слабые стороны разных периодов.
Говоря о советской школе, она выделяет несколько бесспорных плюсов: качественную массовую подготовку в естественно-научных дисциплинах, сильную математическую базу, хорошо выстроенную систему кружков и спортивных секций, которая позволяла детям развиваться вне уроков. Однако, как подчеркивает Роднина, все это сочеталось с жесткой идеологической фильтрацией содержания гуманитарных предметов.
Современное образование, по ее словам, дает гораздо больше возможностей для выбора и специализации: школьники могут углубляться в иностранные языки, программирование, естественные науки, искусство. Но вместе с этим возрастает и риск неравенства – доступ к качественным программам у разных семей и регионов сильно различается. В этом она видит одну из ключевых задач государства: обеспечивать максимально ровный старт для детей независимо от места проживания и достатка родителей.
Отдельно Роднина поднимает вопрос исторической грамотности как важной части гражданской идентичности. Она отмечает, что знание истории своей страны и мира – это не набор дат, а понимание контекста, причин и последствий событий. По ее мнению, именно здесь нужно искать баланс между патриотическим воспитанием и честным разговором о сложных страницах прошлого.
Она убеждена, что новая школа должна учить подростков не заучивать готовые формулы, а анализировать информацию, сопоставлять источники, делать выводы:
«В наше время отчасти было проще – был один учебник, одна версия. Сегодня информации гораздо больше. И ребенку нужно помочь разобраться, научить его думать, а не просто повторять. От того, как мы будем преподавать историю и обществознание, во многом зависит, какими гражданами вырастут нынешние школьники».
Подводя итог, Роднина фактически призывает отказаться от ностальгического мифа о «золотом стандарте» советской школы и смотреть на образование как на живую, постоянно меняющуюся систему. По ее словам, важно не спорить, «где лучше – тогда или сейчас», а использовать лучшее из прошлого и честно исправлять ошибки – как те, что были в СССР, так и те, что появились в постсоветское время.